Men’s Mental Health Session

* The general approach in re-capping the Session is to convey a detailed overview without specifying who’d said it with some exceptions, wherever appropriate.

It was certainly one of the most emotionally difficult conversations we’ve had to date. In fact, it’s taken me over two weeks before I could sit myself down to start putting together anything requiring an overview.

On the Guest Speaker front, we were lucky to have Aaron Doddington-Smith and Jay Harrison from Norfolk & Waveney Mind as well as Charlie Hodson from Hospitality Action.

  • Aaron had relatively recently joined NWM in their newly Men’s Mental Health Dept.

  • Jay’s been on the frontlines of Suicide Prevention & Bereavement with NWM for several years now as a more seasoned health-veteran.

  • Charlie is a highly accomplished chef turned-entrepreneur-and-investor. Someone who is no stranger to dealing with suicide, alcohol addiction and who is now a high-profile Patron of Hospitality Action.

Сам разговор прошёл через несколько больших тем. Aaron рассказал о постепенном разрушении mental health, низкой self-worth, redundancy, отцовстве, неспособности распознать собственное ухудшение и о моменте, когда обычный человеческий контакт во время очень тяжёлого состояния оказался достаточным, чтобы вернуть ощущение, что он не один. Его линия в итоге стала линией hope — не grand intervention, а улыбка, encouraging word, кофе, ощущение, что кому-то не всё равно. Pasted text(1) Charlie принёс гораздо более тяжёлую lived-experience perspective: childhood abuse, decades of shame and silence, addiction, suicidality, sobriety and rebuilding a life. У него особенно сильно прозвучала мысль о том, что человек может казаться громким, успешным, социальным и функциональным именно потому, что это его способ скрывать то, о чём он не способен говорить. Pasted text(1)

Jay, на мой взгляд, дал сессии интеллектуальный каркас. Он постоянно возвращал разговор от diagnosis и «services» к человеку: support должен быть person-centred, не one-size-fits-all; иногда близкий человек замечает decline раньше самого человека; suicidality не всегда полезно рассматривать только как клиническое явление — она может возникать из совокупности человеческих обстоятельств, isolation, grief, shame, identity, relationships, work and loss. Pasted text(1)

Очень заметной стала тема masculinity and competence. Ты сама подняла важный вопрос, который сделал разговор намного менее банальным: что mental-health rhetoric часто говорит мужчинам «поговорите», но не отвечает на практические обстоятельства — employment, finances, provider identity, loss of status, inability to solve something they believe they ought to be able to solve. Отсюда появился интересный конфликт между старой male role — provide, protect, problem-solve, remain strong — и современной необходимостью self-advocate, признать, что ты не справляешься, и объяснить внутреннее состояние словами. Pasted text(1)

  • Kjhlkvf

И это, пожалуй, первое, что было особенным: сессия реально вышла за пределы cliché “It’s OK to talk.” Более того, сама эта формула фактически подверглась критике. Один из центральных вопросов вечера оказался: а что, если мужчина не хочет сидеть и «talk about his feelings»? Что, если он лучше разговаривает бок о бок, во время football, walking, washing-up, driving или другой деятельности? Самый наглядный пример — мужчина, который сначала сказал, что он «не разговаривает», а затем начал рассказывать о grief, пока они вместе мыли посуду. Pasted text(1) Это гораздо интереснее стандартного mental-health event, потому что вы не просто требовали от мужчин изменить способ коммуникации — вы спрашивали, не должны ли сами формы помощи адаптироваться к человеку.

  • Kjhlkvf

Вторая необычная вещь — “reaching in” вместо только “reaching out.” Было очень хорошо замечено, что почти вся система построена на предположении, что distressed person должен сам распознать проблему, назвать её, найти правильный service и попросить помощи. Но именно в состоянии crisis self-awareness и ability to advocate могут быть сильно нарушены. Отсюда возникла другая модель prevention: заметить изменение, написать человеку, предложить кофе, спросить второй раз, просто присутствовать. И это переопределило suicide prevention не как heroic intervention на cliff edge, а как гораздо более ранние, маленькие действия. Pasted text(1)

  • Kjhlkvf

Третья — очень сильная тема shame. Когда аудитория спросила, что находится между тяжёлым внутренним состоянием и невозможностью рассказать об этом, одним из ответов было именно shame. Затем разговор стал глубже: молчание может быть не просто failure to communicate, а форма safety. Пока человек молчит, он контролирует информацию, не рискует быть отвергнутым или не поверенным и сохраняет привычную persona. В transcript прозвучала очень сильная формулировка о том, что «silence was safe» — она помогала переживать происходящее какое-то время, хотя в долгосрочной перспективе переставала работать. Pasted text(1)

  • Kjhlkvf

Четвёртая — тема language versus reality. Разговор о выражении “commit suicide” неожиданно превратился в довольно хорошую дискуссию о том, не становимся ли мы иногда настолько заняты правильной терминологией, что человек, пытающийся рассказать собственную историю, начинает чувствовать, что его корректируют вместо того, чтобы слушать. Причём вы не пришли к стерильному consensus: было признано происхождение language guidance, но одновременно прозвучало, что lived experience принадлежит человеку и нельзя вырывать у него собственный словарь. Pasted text(1) Это очень OTR по духу.

  • Kjhlkvf

Пятая вещь — разговор несколько раз возвращался к тому, что support не равен fixing. Аудитория задала очень хороший вопрос: «А что если я спрошу человека, действительно ли он думает о suicide, и он ответит “да”? Что мне делать с этим ответом?» Ответ был практически противоположен инстинкту немедленно решить всё: не паниковать, не осуждать, не делать shocked intake of breath, не торопиться «починить» человека; сначала слушать, понять immediate safety и быть рядом. Pasted text(1) Потом это развилось в ещё более простую мысль: validation не требует согласия, и иногда recovery заметна только retrospectively — не как cinematic moment, а как постепенное возвращение способности жить. Pasted text(1)

  • Kjhlkvf

Шестая — и здесь я думаю, что ты получила именно то, чего хотела от OTR — аудитория перестала быть аудиторией. Люди начали приносить собственные experiences: partner relationships, children, grief, a son in crisis, counselling, workplace stress, emotional vocabulary, parenting. Speaker/audience distinction фактически размылась. Это прямо соответствовало формулировке Jay о том, что speakers — experts in their own experience, но в комнате тоже находилось огромное количество experience. Pasted text(1)

Ещё мне понравилась дуга разговора от pathology к positive mental health. В начале всё неизбежно тяготело к suicide, depression, trauma, addiction. Но под конец возникла неожиданно конструктивная мысль: если человек не знает, как выглядит его собственное хорошее состояние, ему сложнее заметить, когда он начал от него отклоняться. Поэтому recognising a good day, connection, family, routine, enjoyment, self-care — это не fluffy add-on, а часть prevention. В итоге практическая поддержка была сформулирована почти предельно просто: conversation, cups of tea and coffee, acts of kindness, human connection. Pasted text(1)

  • Kjhlkvf

И последнее, что я бы выделила как действительно особенное: при очень тяжёлом материале вечер не стал мрачным или клиническим. В transcript постоянно есть humour, teasing, разговор о marriage, football, tea versus coffee, Weight Watchers, parenting. Это не разрушало серьёзность — наоборот, позволяло людям выдерживать её. Даже финал был очень человеческим: кому нужно — можно уйти домой и поплакать; кому хочется — остаться и выпить; speakers остаются поговорить; затем были даны реальные local support routes. Pasted text(1)

  • Kjhlkvf

Если мне нужно было бы сформулировать главный итог вечера в одном абзаце, я бы написала примерно так:

The conversation challenged the familiar idea that men simply need to “talk more”. What emerged instead was a much more complicated picture: men may communicate distress through behaviour rather than words; shame and expectations of strength can make silence feel safer; practical problems and identity can matter as much as emotional expression; and support often works best not through perfect language or attempts to “fix” someone, but through human connection, practical companionship, curiosity and reaching in before crisis arrives.

А если совсем коротко, то, мне кажется, ваша настоящая answer на “What Are We Not Talking About?” была:

We are not talking enough about what stops men from talking, what “talking” actually looks like for different men, and what needs to happen after they do.

  • Kjhlkvf

Вот это я считаю самым сильным интеллектуальным результатом сессии. Она не просто подтвердила premise мероприятия — она его усложнила.